6000 лет назад люди считали природные стихии, и в особенности животных и насекомых, не отличными от людей, но проявлениями предков — тотемами, наделёнными особыми, а в некоторых случаях и магическими свойствами.
После изобретения земледелия и скотоводства человек начал считать себя выше прочих существ; в течение последующих веков и вплоть до сегодняшнего дня животных, и в том числе голубей, использовали, применяли, эксплуатировали для различных целей — от питания (я узнаю даже о существовании голубиного окорока Carlo Giusti) до компании, от труда до войны; см., например, историю голубя Cher Ami, использованного 77-й пехотной дивизией США (Signal Corps), — событие, которое для многих, в том числе для жителей городов, некоторым образом оправдывает само существование голубей и объясняет их пришествие на землю, их назначение как многомерных созданий, бестелесных призраков, которых невозможно ухватить, пришельцев, способных размножаться посредством камикадзе-самоподрыва, оставляющего тело старого голубя отчасти рассеянным, а отчасти пережёванным на дороге, — и новое тело молодого голубя, взмывающее в небеса города.
Заметьте, что в городе никто никогда не видел птенцов голубя, никто никогда не съел бы городского голубя, тогда как городские голуби едят всё, что найдут.
Быть может, и по одной из этих многочисленных причин с недавних пор стали замечать голубей и других животных, ведущих себя по-человечески, и наоборот.
Всё больше приверженцев находит своего рода зоолатрия наоборот, в которой мутация в сторону нечеловеческого животного представляла бы возвращение к природе.
Голуби-бюрократы, наряжённые чиновниками нашей разлагающейся системы, аккуратные конформисты, цитирующие только что прочитанные статьи, ретивые винтики, не сознающие системы, существа, единственная цель которых — питать систему, за которую они уцепились, чтобы выжить; они клюют крохи власти и испражняются заклинаниями жалоб.
Это ужасная смесь вогонов Douglas Adams и достоевских бюрократов, в тройном экземпляре, занятых тем, чтобы постоянно преграждать проход другим.
Они пищат, блеют, воркуют, хрюкают и кричат — все вместе в унисон, пытаясь защитить честь прошлого усопших предков.
А тем временем из-за них с неба льётся дерьмо.
Голуби, на пьемонтском диалекте «i piciu», на ломбардском «i pirla», — эпитеты, что описывают также глупцов, простофиль и мужской половой орган, как, впрочем, и птицы вообще, — метафора нынешнего не мыслящего рода человеческого, но они и волшебные животные, что любовно воркуют, вопросительно на нас глядят, — быть может, попросту наши предки, безмолвные испражняющиеся летающие наблюдатели.

Люди-голуби в Токио
Ещё люди-голуби в Токио
Нашествие людей-голубей
Костюм голубя, Музей Рисорджименто, Турин
Giuseppe Belvedere, Monsieur Pigeon
Голубиный окорок

Прежде чем закрыть глаза, ты назвала меня pirla
слово из жаргона
непереводимое
С тех пор
я ношу его на себе
как клеймо, что противится пемзе
Есть в мире и другие pirla
но как их распознать?
Pirla не знают, что они таковы
А если бы даже им сообщили
они попытались бы содрать
ногтями
это клеймо.
Eugenio Montale

Голуби — это мы, когда довольствуемся крохами существования, когда думаем «лучше, чем ничего» и склоняемся перед властью птиц покрупнее.
Каждый голубь рождается белой эфирной голубкой; социальный механизм и городская среда превращают его в голубя гнездового, затем материнского, начального, среднего, старшего, университетского и, наконец, — в мерзкого взрослого городского голубя.
Каждый голубь всю жизнь живёт у себя в голове, в мозговом карантине, ускользает от мира, летая над собственными грёзами, — состояние по видимости завидное, но они словно жалобно молятся.
По ночам им снится желанный отпуск из назойливого телерекламного ролика, большая любовь, всеобщий мир, вечный мир.

Некоторые люди преобразились так, что головы голубей заполонили большие города; иные же, как Giuseppe Belvedere (Monsieur Pigeon), заботятся о голубях, чтобы обнять свою самую человеческую часть.
В любом случае мы все — неудержимые голуби.

Голубь, в сущности, — существо своеобразное: приятная птица в деревне, полезная для сообщений и ценимая за вкусное мясо, он превращается в мерзкую эстетическую ошибку в больших городских агломерациях; это глюк системы, художник-идиот, который, как и я, занимается бесполезными вещами, производя бесполезные произведения, живёт в щелях, летает и телепортируется, извергает свои экскременты на головы прохожих без разбора, но с особым удовольствием — на статуи властителей и на площади власти.

«Le Canard Digérateur» (Переваривающая утка), спроектированный Jacques de Vaucanson в 1739 году, был механическим автоматом, автоматоном.
Машина, составленная из множества подвижных частей, была способна по видимости — и посредством трюка — переваривать.
«Утка вытягивает шею, чтобы взять у вас из руки кукурузу. Она заглатывает её, переваривает и извергает переваренной обычным путём. Видны все действия утки, что жадно глотает и удваивает быстроту в движении шеи и горла, чтобы протолкнуть пищу в желудок, — скопировано с природы… Переваренная в желудке материя проводится по трубкам вплоть до ануса, где есть сфинктер, что выпускает её наружу».
«Робототехнический» автомат (но изобретение слова «робот» чешским писателем Karel Čapek гораздо более позднее, 1920) — «дерьмовая утка» Vaucanson, как её прозвали в Англии, — оставался чрезвычайно популярным, вероятно, из-за обмана, который он производил, то есть из-за идеи, будто нечеловеческие живые существа подобны автоматам, машинам, глупым птицам, годным разве что на съедение.

«Stop the Pigeon» знаменует дебют дуэта El Bergamotto (Ambra Bergamasco и Akira Zakamoto). Инсталляция рождается из встречи расходящихся позиций вокруг пороговой и амбивалентной фигуры — голубя. Городское животное по преимуществу, привычное и отталкивающее, голубь воплощает напряжение между повседневной досадой и возможностью обряда, между ролью вестника и вещественностью послания, между навязчивым повторением и приходом небывалого.
Произведение не ограничивается тем, чтобы представить эту полярность, но ставит её как реляционный опыт. Доступ к инсталляции опосредован ритуалом приёма из хлеба, соли и масла — трёх символических элементов Средиземноморья, отсылающих к гостеприимству, памяти и свету. В этом жесте совершается превращение посетителя из зрителя в участника, интимным образом, приглашённого разделить простое и священное действие, прежде чем остановить взгляд на холсте с голубями. В своё время, следуя оставленным где-то указаниям.
Так «Stop the Pigeon» приводит в действие двойное движение: принять то, что обычно изгоняется из городского взгляда, и в то же время вернуть повседневности её церемониальное измерение. Работа вводит в диалог тела, взгляды и символы, предлагая размышление об искусстве как практике радикального гостеприимства и о преображающей силе обряда во встрече с обыденным.