Не надо принимать это слишком всерьёз — это всего лишь наша жизнь, танец со множеством спотыканий, ярость, полная ласк, возвышенная игра, в которой нельзя проиграть.
Если верно, что вся наша социальная, культурная и художественная постройка возникает в первую очередь как игра (Хёйзинга), мы можем вообразить, что играть и жить — одно и то же.
Жизнь как игра в незнание ничего — откуда приходишь и куда идёшь, — игра open world и open outcome; тогда играть должно бы быть первой заповедью, Италия должна бы быть республикой, основанной на мужестве играть в жизнь.
В «Истории игрушек 2» Вонючка Пит — старая кукла-старатель; его так и не вынули из его первоначальной коробки, он никогда не жил, и он видит в своей выставке в токийском музее единственную возможность искупления своего существования.
Если мы не играем свою жизнь, никто не сможет ею насладиться, даже впоследствии, пусть и сохранённой в отличном состоянии, ни разу не использованной.
Игра и игрушка — метафора нашей власти над окружающим миром, память о нашем всемогуществе и о том, что мы творцы ожидающего нас будущего.
В современном западном турбокапитализме игра становится иным: научной игрой и азартной игрой. Кракен свободного рынка вбирает в себя и эту сторону нашей жизни, вместе со всеми прочими; если отнять у игры случайную возможность перескакивать через правила, игра перестаёт быть таковой. Игра в футбол, например, становясь научной, отрекается от своей игровой и эпической сути, чтобы стать орудием вложения и власти богатых, а равно религией для бедных.

Жизнь — игра, независимая от разума,
она пересекает физические пределы реальности, чтобы излиться в дух.
Жизнь — свободная игра, а искусство — игрушка,
что оставляет роль фетиша,
чтобы вернуться к своей игровой и сакральной природе,
ведь лишь «серьёзная» игра (игра, в которую играют дети)
умеет вознести нас к тем вершинам красоты и святости,
что заказаны разуму.

Анконетты (вотивные нишки) — это ларцы нашей минувшей игры, вечная память о том, что мы были детьми, о том, что мы сотворили самих себя вокруг того ребёнка, что и поныне обитает в нас; это ларцы воспоминаний, пространственно-временные окна, способные остановить время в некий точный миг; это шкатулки минувшего времени, бессмертные иконы, обеты профанным божествам, флажки на линии времени, ex voto — с образами, музыкой, ароматами, словами, шёпотами, наваждениями и заклинаниями минувшего времени.
Их сакральность — в том, что они рождаются закрытыми, тайными, сокрытыми от всех глаз, кроме наших. Их нутро, золочёное и лакированное, представляет сердце, ребёнка внутри нас, музыку и звук того дуновения времени нашей жизни.
Анконетты — сейф воспоминаний сердца.

Вообразите самих себя пятилетним ребёнком и пригласите этого ребёнка побыть с вами — того мальчика или ту девочку, что ещё живы в вас.
Тхить Нят Хань

В разгар финансового кризиса в Греции произошло нечто, похожее на знак из будущего. Несколько детей обнаружили в полуразрушенном доме большую пачку банкнот и нашли им совершенно новое применение: принялись играть с ними и рвать их. Эти дети некоторым образом предвосхищают наше будущее: мир в руинах. Среди этих руин мы играем — как те дети — банкнотами и рвём их. Эти греческие дети профанируют деньги, капитал, нового идола, употребляя их совсем иначе, то есть играя с ними. Профанация внезапно превращает деньги, ныне столь фетишизированные, в игрушку.
Пён-Чхоль Хан

В платоновском диалоге «Номои» («Законы») говорится: […] человек […] есть лишь игрушка, изготовленная богами, и поистине это его лучшая доля. В следствие этого воззрения всякий мужчина и всякая женщина должны жить, играя как можно лучше в эту игру.
Платон